Неточные совпадения
Так
старайся, чтобы он
был хорошим хлебопашцем.
Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин, не потому, чтоб ты
был лучше их, о нет! но в твоей природе
есть что-то особенное, тебе одному свойственное, что-то гордое и таинственное; в твоем голосе, что бы ты ни говорил,
есть власть непобедимая; никто не умеет так постоянно хотеть
быть любимым; ни в ком зло не бывает так привлекательно; ничей взор не обещает столько блаженства; никто не умеет
лучше пользоваться своими преимуществами и никто не может
быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто столько не
старается уверить себя в противном.
Я очень хорошо помню, как раз за обедом — мне
было тогда шесть лет — говорили о моей наружности, как maman
старалась найти что-нибудь
хорошее в моем лице, говорила, что у меня умные глаза, приятная улыбка, и, наконец, уступая доводам отца и очевидности, принуждена
была сознаться, что я дурен; и потом, когда я благодарил ее за обед, потрепала меня по щеке и сказала...
Яков
был крепостной, весьма усердный и преданный человек; он, как и все
хорошие приказчики,
был до крайности скуп за своего господина и имел о выгодах господских самые странные понятия. Он вечно заботился о приращении собственности своего господина на счет собственности госпожи,
стараясь доказывать, что необходимо употреблять все доходы с ее имений на Петровское (село, в котором мы жили). В настоящую минуту он торжествовал, потому что совершенно успел в этом.
Прежде (это началось почти с детства и всё росло до полной возмужалости), когда он
старался сделать что-нибудь такое, что сделало бы добро для всех, для человечества, для России, для всей деревни, он замечал, что мысли об этом
были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не
было полной уверенности в том, что дело необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою, всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же, когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не испытывал более никакой радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность, что дело его необходимо, видел, что оно спорится гораздо
лучше, чем прежде, и что оно всё становится больше и больше.
Левин вызвался заменить ее; но мать, услыхав раз урок Левина и заметив, что это делается не так, как в Москве репетировал учитель, конфузясь и
стараясь не оскорбить Левина, решительно высказала ему, что надо проходить по книге так, как учитель, и что она
лучше будет опять сама это делать.
Что-то такое он представлял себе в езде на степной лошади дикое, поэтическое, из которого ничего не выходило; но наивность его, в особенности в соединении с его красотой, милою улыбкой и грацией движений,
была очень привлекательна. Оттого ли, что натура его
была симпатична Левину, или потому, что Левин
старался в искупление вчерашнего греха найти в нем всё
хорошее, Левину
было приятно с ним.
— Ах, зачем я не умерла,
лучше бы
было! — сказала она, и без рыданий слезы потекли по обеим щекам; но она
старалась улыбаться, чтобы не огорчить его.
Одна треть государственных людей, стариков,
были приятелями его отца и знали его в рубашечке; другая треть
были с ним на «ты», а третья —
были хорошие знакомые; следовательно, раздаватели земных благ в виде мест, аренд, концессий и тому подобного
были все ему приятели и не могли обойти своего; и Облонскому не нужно
было особенно
стараться, чтобы получить выгодное место; нужно
было только не отказываться, не завидовать, не ссориться, не обижаться, чего он, по свойственной ему доброте, никогда и не делал.
А через три дня утром он стоял на ярмарке в толпе, окружившей часовню, на которой поднимали флаг, открывая всероссийское торжище. Иноков сказал, что он
постарается провести его на выставку в тот час, когда
будет царь, однако это едва ли удастся, но что, наверное, царь посетит Главный дом ярмарки и
лучше посмотреть на него там.
Горы не смотрели так угрюмо и неприязненно, как накануне; они
старались выказать, что
было у них получше, хотя
хорошего, правду сказать,
было мало, как солнце ни золотило их своими лучами.
Отель
был единственное сборное место в Маниле для путешественников, купцов, шкиперов. Беспрестанно по комнатам проходят испанцы, американцы, французские офицеры, об одном эполете, и наши. Французы, по обыкновению, кланяются всем и каждому; англичане, по такому же обыкновению,
стараются ни на кого не смотреть; наши делают и то и другое, смотря по надобности, и в этом случае они
лучше всех.
— Разумеется,
есть всякие. Разумеется, жалеешь. Другие ничего не спускают, а я, где могу,
стараюсь облегчить. Пускай
лучше я пострадаю, да не они. Другие, как чуть что, сейчас по закону, а то — стрелять, а я жалею. — Прикажете? Выкушайте, — сказал он, наливая еще чаю. Она кто, собственно, — женщина, какую видеть желаете? — спросил он.
И это заставляло ее
стараться быть такой
хорошей, какой она только могла
быть.
— Да, вот это вы, нынешняя молодежь. Вы, кроме тела, ничего не видите. В наше время
было не так. Чем сильнее я
был влюблен, тем бестелеснее становилась для меня она. Вы теперь видите ноги, щиколки и еще что-то, вы раздеваете женщин, в которых влюблены, для меня же, как говорил Alphonse Karr, [Альфонс Карр (франц.).] —
хороший был писатель, — на предмете моей любви
были всегда бронзовые одежды. Мы не то что раздевали, а
старались прикрыть наготу, как добрый сын Ноя. Ну, да вы не поймете…
А Вера Павловна чувствовала едва ли не самую приятную из всех своих радостей от мастерской, когда объясняла кому-нибудь, что весь этот порядок устроен и держится самими девушками; этими объяснениями она
старалась убедить саму себя в том, что ей хотелось думать: что мастерская могла бы идти без нее, что могут явиться совершенно самостоятельно другие такие же мастерские и даже почему же нет? вот
было бы хорошо! — это
было бы
лучше всего! — даже без всякого руководства со стороны кого-нибудь не из разряда швей, а исключительно мыслью и уменьем самих швей: это
была самая любимая мечта Веры Павловны.
Иная восторженность
лучше всяких нравоучений хранит от истинных падений. Я помню юношеские оргии, разгульные минуты, хватавшие иногда через край; я не помню ни одной безнравственной истории в нашем кругу, ничего такого, отчего человек серьезно должен
был краснеть, что
старался бы забыть, скрыть. Все делалось открыто, открыто редко делается дурное. Половина, больше половины сердца
была не туда направлена, где праздная страстность и болезненный эгоизм сосредоточиваются на нечистых помыслах и троят пороки.
Между бесчисленным количеством мыслей и мечтаний, без всякого следа проходящих в уме и воображении,
есть такие, которые оставляют в них глубокую чувствительную борозду; так что часто, не помня уже сущности мысли, помнишь, что
было что-то
хорошее в голове, чувствуешь след мысли и
стараешься снова воспроизвести ее.
Чтобы не ставить себя еще в более фальшивое положение,
лучше постараемся объясниться на примере и, может
быть, благосклонный читатель поймет, в чем именно мы затрудняемся, тем более что этот пример не
будет отступлением, а, напротив, прямым и непосредственным продолжением рассказа.
Я, впрочем, не помню, чтобы встречались
хорошие голоса, но хуже всего
было то, что и певцы и певицы
пели до крайности вычурно; глотали и коверкали слова, картавили, закатывали глаза и вообще
старались дать понять, что, в случае чего, недостатка по части страстности опасаться нет основания.
В действительности я, кажется,
был лучше того якобы щеголеватого фата, которым
старался себя представить.
— И тем
лучше, что не понимаешь, и, признаюсь, мой друг, я
был в этом уверен. Brisons-là, mon cher, [Оставим это, мой милый (франц.).] и
постарайся как-нибудь не играть.
Применяясь к моему ребячьему возрасту, мать объяснила мне, что государыня Екатерина Алексеевна
была умная и добрая, царствовала долго,
старалась, чтоб всем
было хорошо жить, чтоб все учились, что она умела выбирать
хороших людей, храбрых генералов, и что в ее царствование соседи нас не обижали, и что наши солдаты при ней побеждали всех и прославились.
Это средство несколько помогло: мне стыдно стало, что Андрюша пишет
лучше меня, а как успехи его
были весьма незначительны, то я
постарался догнать его и в самом деле догнал довольно скоро.
Мать
старалась меня уверить, что Чурасово гораздо
лучше Багрова, что там сухой и здоровый воздух, что хотя нет гнилого пруда, но зато множество чудесных родников, которые бьют из горы и бегут по камешкам; что в Чурасове такой сад, что его в три дня не исходишь, что в нем несколько тысяч яблонь, покрытых спелыми румяными яблоками; что какие там оранжереи, персики, груши, какое множество цветов, от которых прекрасно пахнет, и что, наконец, там
есть еще много книг, которых я не читал.
— Бахарева может наливать чай, — говорил он, сделав это предложение в обыкновенном заседании и
стараясь, таким образом, упрочить самую легкую обязанность за Лизою, которой он стал не в шутку бояться. — Я
буду месть комнаты, накрывать на стол, а подавать блюда
будет Бертольди, или нет,
лучше эту обязанность взять Прорвичу. Бертольди нет нужды часто ходить из дому — она пусть возьмет на себя отпирать двери.
— Все-таки
будет лучше стараться! — думал Николай Леопольдович по его уходе.
Она давно знала, что Ченцов любит хорошо
поесть, а потому, приехав в деревню, разыскала их старого повара, которого Петр Григорьич не держал в городе за то, что тот имел привычку покупать
хорошие, а потому недешевые запасы, и поручила ему стряпать, убедительно прося его
постараться и о цене припасов не думать.
—
Буду стараться, чтобы вы
лучше меня узнали, — проговорил он.
— Об учителе Тулузове! — повторил сам с собой письмоводитель, как бы
стараясь припомнить. — Это дело, если я не ошибаюсь, тридцать шестого года! — заключил он и, подойдя к одному из шкапов, прямо вынул из него дело Тулузова. Видимо, что сей скромный чиновник
был наделен от природы весьма
хорошею памятью.
— Н-да-а… Ловко! — произнес он, внезапно остановившись. — Могу сказать… А мы-то, три дурня,
старались. Уж
лучше бы она хоть пуговицу дала, что ли. Ту по крайности куда-нибудь пришить можно. А что я с этой дрянью
буду делать? Барыня небось думает: все равно старик кому-нибудь ее ночью спустит, потихоньку, значит. Нет-с, очень ошибаетесь сударыня… Старик Лодыжкин такой гадостью заниматься не станет. Да-с! Вот вам ваш драгоценный гривенник! Вот!
Граф и Настасья знали это, но не препятствовали этому сближению, или
лучше сказать, не решались ему препятствовать. Первый по-прежнему
старался избегать встречи с мальчиком, но при близости последнего к графини, избежать ее совершенно
было невозможно, и встреча состоялась.
— Да я-то враг, што ли, самому себе? — кричал Тит, ударяя себя в грудь кулаком. — На свои глаза свидетелей не надо… В первую голову всю свою семью выведу в орду. Все у меня
есть, этово-тово, всем от господа бога доволен, а в орде
лучше… Наша заводская копейка дешевая, Петр Елисеич, а хрестьянская двухвершковым гвоздем приколочена. Все свое в хрестьянах: и хлеб, и харч, и обуй, и одёжа… Мне-то немного надо, о молодых
стараюсь…
Рыдания потрясали ее тело, и, задыхаясь, она положила голову на койку у ног Егора. Мать молча плакала обильными слезами. Она почему-то
старалась удержать их, ей хотелось приласкать Людмилу особой, сильной лаской, хотелось говорить о Егоре
хорошими словами любви и печали. Сквозь слезы она смотрела в его опавшее лицо, в глаза, дремотно прикрытые опущенными веками, на губы, темные, застывшие в легкой улыбке.
Было тихо и скучно светло…
Граф Стоцкий
постарался успокоить взбешенного графа и объяснил ему, что доказательство
будет полно и несомненно только тогда, когда он потребует, чтобы его жена надела медальон в день бала или даже
лучше всего, когда бал начнется, иначе-де она может возвратить его от «того человека», то
есть от доктора Неволина, на время или навсегда.
— Полно, мама, много ли я для тебя сделал! Вот разве в будущем пойдет
лучше… — откликнулся Дмитрий Павлович. — Оно на это и похоже. Последнее время хозяйский сын оказывает мне такое доверие, что все удивляются — постоянно
старается оставлять ключ от кассы у меня… А только и тогда я не думаю, чтобы Елизавета Петровна
была у нас счастливой. Она привыкла жить в лучшей обстановке…
Когда сердишься на кого-нибудь, то обыкновенно ищешь оправданий своему сердцу и
стараешься видеть только дурное в том, на кого сердишься. И этим усиливаешь свое недоброжелательство. А надо совсем напротив: чем больше сердишься, тем внимательнее искать всего того
хорошего, что
есть в том, на кого сердишься, и если удастся найти
хорошее в человеке и полюбить его, то не только ослабишь свое сердце, но и почувствуешь особенную радость.
— Да, — возразил ему Белавин, — но дело в том, что там, как и во всяком старом искусстве,
есть хорошие предания; там даже писатели, зная, например, что такие-то положения между лицами хорошо разыгрывались, непременно
постараются их втиснуть в свои драмы.
Прежде всего он приказывал вешать без пощады и без всякого суда всех лиц дворянского происхождения, мужчин, женщин и детей, всех офицеров, всех солдат, которых он мог поймать; ни одно место, где он прошел, не
было пощажено, он грабил и разорял даже тех, кто, ради того чтоб избежать насилий,
старался снискать его расположение
хорошим приемом; никто не
был избавлен у него от разграбления, насилия и убийства.
Старались возбудить в душе несчастных надежду на бога всемогущего и всевидящего, и ободренные страдальцы повторяли, что
лучше предать себя воле его, нежели служить разбойнику, и во все время бедственной осады, кроме двух или трех человек, из крепости беглых не
было.
— Более всего надо беречь свое здоровье, — говорил он догматическим тоном, — и во-первых, и главное, для того чтоб остаться в живых, а во-вторых, чтобы всегда
быть здоровым и, таким образом, достигнуть счастия в жизни. Если вы имеете, мое милое дитя, какие-нибудь горести, то забывайте их или
лучше всего
старайтесь о них не думать. Если же не имеете никаких горестей, то… также о них не думайте, а
старайтесь думать об удовольствиях… о чем-нибудь веселом, игривом…
— До завтра, господа! — кричал генерал,
стараясь заглушить споривших. — А завтра мы выслушаем крестьянских ходоков… Это
будет лучше.
Инсаров решился подождать еще более положительных известий, а сам начал готовиться к отъезду. Дело
было очень трудное. Собственно, для него не предстояло никаких препятствий: стоило вытребовать паспорт, — но как
быть с Еленой? Достать ей паспорт законным путем
было невозможно. Обвенчаться с ней тайно, а потом явиться к родителям… «Они тогда отпустят нас, — думал он. — А если нет? Мы все-таки уедем. А если они
будут жаловаться… если… Нет,
лучше постараться достать как-нибудь паспорт».
— Я
постараюсь продать мое имение человеку, которого я
буду знать с
хорошей стороны, — произнес он не без запинки, — или,
быть может, сами крестьяне захотят откупиться.
Стараясь показать вид, что он нисколько не трусит, он перекидывался словами с поручиком Робеном и как будто особенно интересовался незначащим разговором и в то же время думал: а вдруг одна из этих шальных пуль хватит его, и он, неизвестно из-за чего,
будет убит, когда жить так хочется, и впереди предстоит еще так много
хорошего, светлого, радостного.
Вместо всего этого, он теперь
старался поскорее вылезть из какой-то немецкой кургузой куртки, не закрывавшей даже как следует того, что должно
быть закрыто
хорошей одеждой; шею его подпирал высокий воротник крахмальной рубашки, а ноги нельзя
было освободить из узких штанов…
— Приспособляться надо. А еще
лучше, ежели
будете жить так, как бы совсем не
было ухи.
Старайтесь об ней позабыть.
Сколько могу,
стараюсь оправдать
хорошее их мнение на счет мой собственно. Мне кажется, что, заботясь
быть как можно ровнее в расположении духа, это единственный способ
быть сносным для других и для себя, особенно в нашем здешнем положении…
Лесток и Трубецкой
старались замешать в это дело кроме Бестужева и бывшего австрийского посла при нашем дворе маркиза Ботта д’Адорна, который
был в
хороших отношениях с Лопухиной, и выставить их как главных зачинщиков. Концом процесса
было осуждение Лопухиных: Степана, Наталью и Ивана бить кнутом, вырезать язык, сослать в Сибирь и все имущество конфисковать.
— Товарищи! Договор на соревнование — это не пустяки. Дело идет не на-живо, а насмерть. Нужно на этом заострить внимание. И
будем стараться, товарищи, чтобы нам выйтить на
хороший путь.